Миряне.Ру
православный форум и православный чат.

колокола


Форум закрыт с 1 декабря 2007 года.
Просим прощения у всех администраторов, участников и посетителей сайта.
Список форумов Миряне » События » "Воин Бога живого". Подвигу Русских воинов и свяще
Этот форум закрыт, вы не можете писать новые сообщения и редактировать старые.  Эта тема закрыта, вы не можете писать ответы и редактировать сообщения. Предыдущая тема :: Следующая тема 
"Воин Бога живого". Подвигу Русских воинов и свяще
СообщениеДобавлено: Вт Мар 21, 2006 3:44 pm Ответить с цитатой
А. Рожинцев
Форумчанин
Зарегистрирован: 19.12.2005
Сообщения: 78
Откуда: Москва




Подвигу Русских воинов и священников посвящается

Русско-японская война.
1905-й год


Чем крепок русский солдат

Когда я в мирное время, бывало, читал о давних подвигах русских войск, об этих сказочных Кагулах и Измаилах, о взлете русских орлов на Альпы, спрашивал себя: современный русский человек сможет ли сравняться с предками, может ли дать те же примеры молодечества, отваги и выносливости.
Экзамена произведен.
Действительность — храбрость и мужество наших войск на Дальнем Востоке — превзошла все самые смелые ожидания.
Кому же обязаны мы этими драгоценными качествами нашей Армии?
Дух бодр. А бодр потому, что русский народ великий христианин. И именно теперь, в страшной обстановке войны, среди величайших испытаний встал во весь рост этот народ, и показал все сокровища своей христианской души.
Он стоек потому, что борется за Россию, как за Святыню, как за Божью страну.
Мне разсказывали, что молодых солдат, находящихся на действительной службе, поддерживает мысль о чести полка, о славе, своей роты, а запасные, бородатые солдаты дышут одною верою, и множество из них идет в бой с большими иконами на груди.
И сейчас, на войне, чего больше всего жаждет солдат? Религиозной поддержки.
Они жаждут церковной службы, икон, крестиков; жаждут молитв за них.
Мне показывали письмо, полученное известным деятелем по народной трезвости, о. Александром Васильевичем Рождественским (1872-1905) от трезвенника, унтер-офицера первого Восточно-Сибирского Стрелкового Его Величества полка.
Как-то осенью, находясь на передовых позициях, он написал отцу Александру, что солдаты скучают по церковной службе и что очень было бы хорошо прислать им духовных книг, образков и икон. Все это было послано и, вот, теперь этот унтер-офицер пишет:
«Дорогой и многоуважаемый батюшка, примите от меня искреннюю благодарность за ваше усердие и за большую вашу любовь и за ваши Крестики и духовно-нравственные книги, которые роты берут читать. И я крестики роздал тем которые не имели, и все вас благодарить солдатики, а также и ротный командир и младшие офицеры нашей роты очень довольны вашим пожертвованием».
Далее он вспоминает о поучениях отца Александра о трезвости и желает успеха его деятельности, причем говорить: «прошу Господа, чтоб я еще мог увидать вас и получить от вас Святое благословение»; уведомляет, что жив и здоров, что наступили холода, строятся землянки и раздается войскам теплая одежда, что он получил орден Георгия 4-й степени и произведен в фельдфебеля; напоследок просит отслужить за него молебен Скорбящей Божией Матери.
Так вот, что поддерживает наших Соколиков.
И, конечно, тих и безмятежен, даже в аду сражения, конец жизни, озаренной такою теплою верой.
И когда уже бездыханным трупом лежит на земле за минуту до того крепкий боец, быть может, душа его, расширявшаяся при жизни этой чудной полнотой религиозных чувств, уже слышит голос Подвигоположника Иисуса: "Добрый и верный раб, вниди в радость Господа своего".

Е. Поселянин (Погожев Евгений Николаевич (1870-1931))

«Воскресный благовест», приложение к журналу «Отдых христианина». № 9, 27 февраля 1905 год.

Памяти о. Николая Курлова

Человек на войне!.. С какой отрадой среди ужасов этой бойни я останавливаюсь на некоторых встречах, которые судьба как будто нарочно посылает, чтобы примирить с окружающими условиями, дать отдохнуть от вечного зрелища крови, окрашивающей даже подвиг и героизм в нечто зловещее.
Человек на войне! Передо мною целая галерея характеров, оставшихся здесь верными себе и лучшим заветам своего прошлого. Врачи, сестры милосердия, студенты, офицеры, солдаты, в самой кипении ожесточенного боя испытывавшие чувства жалости, сострадания и милосердая; земские деятели, явившиеся сюда истинными избранниками народа; раненые, — товарищи по койкам пленным японцам, помогающее им часто одною уцелевшею рукою; фельдшера, не выходившие из цепи из-под сплошного огня, китайцы, прячущие у себя в гаоляновых кровлях наших страстотерпцев, пока враг не уйдет и страдальца можно будет сдать своим. Однако, когда; я оглядываюсь на пережитое здесь, на всю длинную десятимесячную, пройденную мною в Манчжурии дорогу, я вижу, что на ней этих всех-светочей вовсе не так мало! Но, перечисляя все профессии и слои, давшие «человека на войну», я до сих пор ничего не говорил о «священнике», которому на этой ниве крови принадлежит и видное, и почетное место. И первый, кто, в силу давности и по трагизму своей судьбы, во весь рост становится передо мною,— это Курлов, как будто нарочно вылепленный природою для монумента или для картины.
Он из новых типов священства, делателей добра в силу Христовой благодати, ради той любви, выше которой нет ничего на свете. Высокий, стройный, сильный, с замечательною головою, останавливавшею на себе общее внимание чистотою и благородством очертаний, он, казалось, прямо в душу вам смотрел темными, глубокими, вдохновенными глазами. Густые смоляные волосы, откинутые назад, открывали великолепно сформированный лоб. Сколько красоты потратила природа на эту характерную фигуру! Глядя на него, хотелось бы представить себе Курлова в роли пророка, народного вождя.
Я помню, еще в далекой молодости, воображая себе библейские типы, оставившие в чуткой душе более или менее сильное впечатление, я именно таким видел царя Саула в молодости. Подобньм представлялся мне Иоанн Лейденский.
Познакомился я с Курловым на вокзале Ляояна. Было жарко; солнце жгло во всю, люди задыхались снаружи. В Манчжурии станция — единственный приют. Но, Боже! что это за логовище! Без нее многим и в такой жестокий зной, и в страшные зимние холода, и в сказочные осенние ливни некуда было бы деваться. Как сейчас помню крохотное зальце буфета, — битком набитоё, душное, — было черно от сплошных туч мух, покрывавших потолок, стены и густою мглою стоявших в вонючем воздухе. Все места заняты, у стен стояли в ожидании возможности присесть только что явившиеся с позиций, разъездов, охотничьих налетов молодцы, измученные, голодные, оборванные, в прилипших к телу рубахах, иногда с одним погоном на месте, другой болтался на весу или его и совсем не было! Пошли разсказы.
Кто-то поделился совершенно неожиданным анекдотом, и вдруг позади раздался удивительно задушевный, как кристалл ясный, звонкий, искренни смех. Так могут смеяться только очень хорошие, жизнерадостные люди. Оглядываюсь, — в чесунчовой рясе сидит красавец-священник. Открытое лицо, с славным выражением, — невольно засмотрелся на него, — вот бы в картину, — сам просится. Я невольно подошел, познакомился.
— Я — Курлов!
— Господи! да я о вас столько слышал!
И в самом деле, вот этот самоотверженный друг больных и умирающих. Уполномоченный «Красного Креста», сестры милосердия, врачи, мне столько говорили о нем. Им бы я еще и не особенно поверил. Дело ведь не в верности, — мелочи часто спутываются, — а в искренности. Другой исправно ведет свое дело, служить по программе, все, что от него требуется, исполняет, но душа у него далеко отсюда, он отдает только руки, А Курлов весь уходил в заботу о несчастном, попавшем в его общину. Сколько безсонных ночей он провел с ними, не зная отдыха днем, потому что днем одна работа, опять то же безустанное; сплошное просиживание у постели раненого, перевязка, помощь замотавшемуся от одуряющего труда врачу, утешение, успокаивание людей, сознающих, что у них все связи с этим миром порваны, и лежит перед ними в безконечную даль загадочный мистический мрак, что-то новое, страшное, непонятное, неизбежное, непобедимо надвигающееся отовсюду.
У каждого из таких позади — семья, близкие и дорогие люди. Одним надо написать от других принять на себя обязательства, которые не так-то легко выполнить. Где-то в пространстве, за этою проклятою манчжурскою гладью, затерялись дети, их надо поднять, пристроить, дать умирающему великое слово, что кровь от крови его, все эти маленькие, ни в чем неповинные существа не останутся на улице, не будут выброшены в безжалостный и холодный свет одинокими, безпомощными, забытыми... Надо отдать справедливость Курлову — эту службу он нес так, что ему изумлялись и кланялись люди, которых не особенно купишь его профессиональной одеждой.
— Это настоящие, этаких и между нашими мало! — говорил о нем человек, шипевший на все обрядовое, обязательное.
— Другого такого не найдешь...
Сидит всю ночь в палате тифозных Курлов; дышит ядовитым воздухом, пропитанным заразою больного тела, и сам-то он себя чувствует неважно, но нужно было слышать его голос, полный любви ко всему, что страдает и нуждается в помощи эти длинные, терпеливые беседы!
Вот, мечется солдат, которому кажется, — кто-то зовет, чей-то милый голос кличет издалека. И бедняга кидается навстречу — не угляди, в одной рубахе выскочит на дождь, на холод, в безконечную даль, неоглядным мраком охватывающую затерявшийся в манчжурской глуши лазарет. Сколько таких мы находили на пути, — стремится куда-то, бормочет несуразное. Остановишь, — безсмысленно уставится, а заговорит, — ничего не понять. Догадаешься положить ему ладонь на лоб — и понимаешь, что температура у него ползет к сорока... Не доглядели, — тифозный и сбежал из госпиталя за несколько верста! Не знаешь? куда его девать, как отправить, прежде всего потому что и сам он не помнит, откуда, кто он и куда! По синему лицу бегут тени, ноги ходят во все стороны, воспаленные глаза пристально всматриваются в вас и точно сквозь вашу фигуру видят что-то совсем другое. Одного такого мы посадили на поезд и повезли, а он вдруг вскрикнул дико и пронзительно и на полном ходу скинулся на песчаную насыпь, за которою клубилась в глубокой рытвине вспухшая от ливней речонка. Едва остановили паровоз, — а тифозный уже далеко позади, он горячо бьется с уносящей его желтою влагой, выскакивает на тот берег и несется куда-то слепо, испуганно, безоглядно. Таких успокаивать и приводить в себя особенно любил Курлов.
Он у их постели был своим человеком. Возьмет, бывало, «бесноватого» за руку и что-то долго, тихо и нежно говорит ему, и взгляд больного делается все сознательнее и сознательнее, хрипота в горле реже, голос человечнее и, наконец, бедняга сам начинает разсказывать, и вы убеждаетесь, что Курлову лаской и уходом удалось достигнуть того, чего нельзя было добиться всеми зельями латинской кухни. Тихо, спокойно заснет такой, и Курлов к следующему и с ним повторяет то же чудо любви...
«Нужно не словом к разуму,— а душою к душе», — тогда все тебе дастся. Но чтобы «душою к душе», нужно иметь, прежде всего, такую душу, а не расписание служебных часов. С расписанием, как ни строго исполняй его, — ничего не сделаешь!
— Такие сердцем тон понимают, хотя иной раз им слова неясны. Они не слышат их толком... Ну, а тон вашего голоса в грудь к ним стучится... Откройся же и пропусти к сердцу.
Я не знаю, где затерялась одна из фотографий, снятых с покойного Курлова. На ней он изображен посредине лазаретного двора. Очевидно, дело было летом. Священник в своей легкой чесунчовой рясе сидит в кресле у носилок-кровати, на которой лежит больной офицер. Курлов внимательно прислушивается к его разсказу и рукой поддерживает голову бедняги. Если нужен был портрет, то именно такой, Тут весь Курлов с его выражением лица, с его фигурой, спокойный в тяжелые минуты, когда излишняя суета вредна тому, кто нуждается в поддержке и помощи. Сколько раз я видел его именно так, и обещания, которые он давал умирающему, никогда не были только «для утешения, для облегчения последних минут». Курлов смотрел на них как на Святое обязательство, нарушать которое он не мог. Живой в праве разрешить от данного обета, — слово мертвому надо исполнить во чтобы то ни стало.
Сколько он хлопотал пристроить детей, поставить на ноги тех, кто остался без крова, найти через кого бы то ни было занятия и работу, вдове. В одном случае Курлов ухитрился спасти от голодной смерти, от безприютности и заброшенности пятерых малюток, в другом — целая семья больная и ни на что не способная — инвалид на инвалиде — оказалась избавленною от самой тяжкой нищеты, и когда он не добивался цели,— не складывал рук. Шел опять смело и требовал, писал к людям, которых не знал, не стесняясь ни ложным стыдом, ни страхом взбудоражить и обезпокоить людей, от которых зависла его личная судьба...
Когда я оглядываюсь назад на эту удивительную фигуру истинного человека на войне, — мне кажется, что от него и из-за могилы льет на меня теплый, радостный свет.
Целые ночи, целые дни напролет у чужих носилок, у постели страдающего ближнего. Хирел он, слабел и бледнел на глазах у всех, его знавших и видевших, и когда «героя» — да, именно настоящего героя, — убеждали: «пожалейте себя», — он с удивлением поднимал свои прекрасные глаза:
— А они себя жалели? Чем же я лучше их?
Бывало, забудется коротким сном, измученный и усталый, — вдруг, сквозь дрему слышит зов, и подымается к умирающему солдату или к раненому, которого душит безсонница. Бедняку страшно оставаться одному лицом к лицу с зловещею тьмой безконечной ночи, напоминающей ему близкую-близкую могилу и безпросветное царство великой тайны за нею.
Курлов не только не поддавался физической устали, он не знал, что значит отказать в чем бы то ни было человеку и брату, попавшему к нему в лазарет...
Когда ничего другого нельзя было сделать, он целые дни читал им, писал письма, отнимал у себя дорогое время. Дорогое, — потому что в этом молодом свещеннике-трибуне вырабатывался талантливый писатель. Я не знаю, куда давались его рукописи; те отрывки, которые он мне читал, отличались необычайною прелестью нежного, почти женственного отношения к недугу и душевной боли, тонкою наблюдательностью и прекрасным языком.
Он обещал отправить их в «Русское Слово», но, должно быть, смерть ранняя и неожиданная помешала этому. У кого из сестер милосердия сохранились его дневники? Дать им потеряться так, в массе других, было бы жалко. Да и для его семьи, которою Курлов пожертвовал недужному и раненому «брату», в этих, может быть, и необработанных отрывках, было бы некоторое подспорье.
С чистою душою и кристальною совестью, с сердцем, так чутко отзывавшимся всему доброму и страдающему, Курлов соединял большой и просвещенный ум. Это был один из тех служителей церкви, которые видят ее друга в науке и знании, которые не огораживаются византийскими стенами обряда и предразсудка от всего, к чему теперь так страстно и пламенно стремится человечество.
О живом я не стал бы говорить так много. Можно было бы подумать, что я с ним связан теми или другими отношениями. Мертвому воздай должное, в вечную ему память и в пример следующим по его стопам. Курлов — это, разумеется, деталь, — прекрасно пел, и в тихие манчжурские ночи, когда печальная луна таким трепетным светом обливает причудливый край с его тихими кумирнями и вееровидными рощами, — молодой священник трогал нас словно залетавшими с далекой родины песнями. В нем была поэтическая мечтательность, непоколебимая вера в близкое и неизбежное торжество правды над слепою, глупою и злобною силой, страстное желание послужить этой правде и положить жизнь «за други своя».
Судьба исполнила эту жажду жертвы.
Когда начался тиф, Курлова нельзя было убедить уйти из зараженного лазарета. Он тут и дневал и ночевал. Изредка ночью перед шатрами на минуту обрисовывалась его величавая фигура. Он выходил подышать воздухом, полюбоваться на залитую таинственным мерцанием словно иного мира даль, где сливаются в один мираж странного, чуждого нам рисунка сопки, священные рощи и курганы могил...
Далеко-далеко, в мистическую область сказки, плыли горные вершины, что-то шептала медленно влачившая тусклые кольца река. Но позади не ждали. И Курлов сейчас же возвращался в область смерти и заразы, служа своей пастве «до последнего издыхания». Вот уж именно добрый пастырь, клавший душу за овец...
Я видел его в гробу…
Курлов сам заразился тифом и умер... Уйди он сейчас же, — пожалуй, спасся бы. Нет, этот «воин Бога живого» долго перемогался, служа тем, кто был больнее его. О нем говорили: он ищет смерти, не вернее ли — жаждет подвига? Он сменен со своего поста, как истый часовой великой дружины братской любви, — смертью, и когда я смотрел на эти черты, чистые и прекрасные, которым негаданный конец его «служения человеку» придал несвойственную строгость, — мне казалось, что его короткая добрая жизнь была куда полнее и радостнее нашей, Бог знает зачем длящейся и кому нужной...
Кажется, семья его осталась без средств.
Хотелось бы знать, что «Красный Крест» сделал для жены и детей этого праведника, ради которого Господь простил бы и Содом, живи Курлов в те времена под разгневанными и мстительными небесами. Ведь именно таких, как он, держится «Красный Крест». И вопрос, который я задаю, — вместе со мною задают сотни спасенных Курловым больных и раненых... Их чуткая, благодарная любовь тоже требует ответа:
- Что сделано для семьи человека, положившего жизнь за всех нас, болевшего и страдавшего с нами, но несравненно более, — потому что мы мучились каждый за себя, а он — один за всех?

Из дневника корреспондента В. И. Немировича-Данченко.
«Русское Слово» № 14, 1905 год.

Подготовил к печати Александр Рожинцев

_________________
Яко с нами Бог!
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
СообщениеДобавлено: Вт Мар 21, 2006 8:59 pm Ответить с цитатой
А. Рожинцев
Форумчанин
Зарегистрирован: 19.12.2005
Сообщения: 78
Откуда: Москва




Подвигу Русских воинов и священников посвящается

РУССКИЙ ВИТЯЗЬ

Памяти генерал-лейтенанта Романа Исидоровича Кондратенко *

* Начальник 7-й Восточно-сибирской стрелковой дивизии генерал-лейтенант Р. И. Кондратенко погиб геройской смертью при защите Порт-Артурских укреплений.
Личность Кондратенко – необычная. «Совмещая в себе познания военного инженера и офицера генерального штаба, покойный Р. И. Кондратенко был одним из главных деятелей обороны осажденного Порт-Артура. Доблестная, полная самоотвержения неустанная деятельность Р. И. была отмечена целым рядом последовательных наград"... («Русские Ведомости», № 354).
Генерал Стессель, сообщая Государю о смерти Кондратенко, писал: «от 8 декабря. Всеподданнейше доношу печальную новость. Вчера, в 9 часов вечера, на форту 2, попавшим в каземат 11 дюйм, снарядом убит герой, гордость наша, генерал Кондратенко... Смерть героя Кондратенко произвела потрясающее впечатление"...
«Без сомнения, трудами покойного ген. Кондратенко, легшего костьми на стенах своей крепости, Порт-Артур превращен был в одну из сильнейших крепостей мира, более грозную, чем Гибралтар или Мец", - говорят «Русские Ведомости».
«Привет вам, истинно русские люди — Стессель, Фок, Кондратенко!», - писал Драгомиров. «Мир праху твоему, доблестный витязь Земли Русской! Ты умер, но имя твое не умрет ни в потомстве, ни в военной семье," - восклицает «Русский Инвалид».
Р. К

Звон по душе

Рассказ

У маленькой речки, в безконечной просторной степи, где расположилась глухая деревня... В вышине, у темно-голубого неба, стоит зимний вечер. Легкий мороз неслышно ходит со скрипом и стуком в белесоватых снежных тенях. Маленькая сельская церковь отражает своими крестами огни далеких туманных звезд и, среди вечерних сумерек, она поднимается над стихающею деревнею, как заключительный аккорд, заканчивающий в себе и низкие полузанесенные снегом хатки деревни и белый простор степи и глубину темно-синего неба с холодными туманными звездами.
Около церкви, за низкою решетчатою огорожею, закрылся снегами домик деревенского священника, о. Ивана. Вокруг него — тихо и темно. Порою, из глубины двора, донесется лай собаки, где-то в конюшни фыркнет лошадь и загремит копытами. Легкий мороз стукнет в ставню, вдали заскрипит под ногами проходящего снег, и — все тихо и покойно в вечерних зимних сумерках.
В батюшкином доме одно окно не закрыто ставней: желтый свет льется из комнаты и освещает на улице широкую полосу снега. У стола, пред окном, сидит сам батюшка. Пред ним — две дешевые, уже истрепанные чьими то руками, последние газеты. Совсем недавно, пред вечером, работник вернулся из соседней деревни, где было почтовое отделение, и привез эти два маленьких печатные листа, и о. Иван тотчас сел за них и... вот, уже легкие вечерние тени сгустились в морозные сумерки, вот, дети уже прибежали — румяные и веселые — с улицы, вот, на столе уж шумит самовар и вся семья собралась вокруг него, а о. Иван не отрывается от газеты: прочитает немного и —- долго смотрит куда то за окно — в вечернюю темноту, потом — опять читает и опять словно о чем-то глубоко думает. Домашние знали, что в последнее время батюшка «увлекается» газетами, но прежде это увлечение не нарушало общего, давно установившегося течения домашней жизни. Теперь с ним произошло что-то особенное.
— О. Иван, иди пить чай! — зовет его из другой комнаты матушка. В кабинете батюшки молчание.
— О. Иван! о. Иван! чай готов! Что тебя не дозовешься?
— А?.. Чай?.. Пейте!..
— А ты, — что же?
— А?.. Не буду... не хочу...
Мягкие шаги послышались у порога кабинета: матушка шла узнать, что случилось с батюшкой?
Он сидел по-прежнему, как два часа тому назад. Развернутая газета лежала перед ним, желтый огонь лампы тихо освещал комнату и стлался желтыми веселыми линиями за окном — по снегу... Лицо батюшки было закрыто руками.
Матушка подошла к столу и положила руку на плечо о. Ивана.
— А?.. ты?.. Лиза, пожалуйста... ради Бога... уйди... и не входи... и не говори со мною... Ради Бога...
Он говорил отрывисто, и видно было, что мысль его прикована к другому, и он, как очарованный, не хотел и не мог понимать ничего постороннего.
Матушка покачала головою, как мать над ребенком, подняла упавший со стола носовой платок, положила его на место и тихо пошла из комнаты.
Старый Филатич, церковный сторож, прозвонил на колокольне 10 часов. Звезды на небе горели ярче, мороз крепчал, белый пар подымался между землей и небесами.
Дети с вечера расшалились и матушка долго не могла уложить их. Особенно маленький Гаврик шумел: он повалил стул, сел на него верхом и, стуча и погоняя, представлял из себя «казака».
Вдруг, в самый разгар шума и крика, отворилась дверь из кабинета и в комнату вошел о. Иван. Он был бледен и сосредоточен.
— Деточки! милые! не шумите: у нас в доме покойник... Лиза, знаешь — Кондратенко убили... что дни и ночи там в Порт-Артуре был... 0-о-ох, Господи, — за что?
И, весь под влиянием своей думы, он тихо вышел из комнаты.
Дети замолчали. Они не поняли странных слов отца, но инстинктивно чувствовали в них что-то страшное. В комнате водворялась тишина, неопределенная и страшная.
— Лиза, позови Филатича! — опять подошел к дверям детской о. Иван.
Филатич пришел, с морозом и маленькими снежинками на шапке.
— Филатич, — медленно заговорил о. Иван, —- лезь на колокольню и звони... Громче звони... По душе звони! Да с любовью звони, с молитвою: не ворчи, что ночью послали тебя на колокольню… И больше звони: сто раз ударь... двести... всю ночь звони! Там... там... на Дальнем Востоке, в Порт-Артуре, умер... убит Кондратенко... Помнишь... я тебе разсказывал... Умер теперь... убит... Вот тут пишут...
И он слабо махнул рукою на газету.
— Иди, бей в колокол... Да громче бей! Слышишь: с любовью, как по сыне... как по матери и отцу!
— Стало быть, батюшка, убили его, Кондратенкова то исть!.. Гералом ведь был...
— Да, да, — убили... Иди, Филатич!..
В морозной тишина ночи вдруг раздался удар большого колокола. Громкий гул пронесся над низенькими избушками и потонул где-то в снежных одиноких далях... А на смену ему полился другой — еще громче, и поднялся он высоко к небу, к вечным звездам и, дрожа и звеня, поведал там, что не стало у родной земли доблестного сына ея...
Бьет с любовью старый Филатич в древний колокол: ударит сильно и громко, и прислушается как уходит с колокольни на небо дрожащий гул, и когда он замрет совсем у ярких звезд, опять ударит, и опять прислушается. И вместе с уходящими звуками шепнет к Богу молитву:
— Упокой его душу в Своем Царствии!
Плохо спала в эту ночь матушка о. Ивана: часто просыпалась она и всякий раз ухо ее ловило медлительный и величественный звон «по душе», а глаза видели свет в кабинете о. Ивана.
— Господи, что это такое? — шептала она, крестилась и опять забывалась тяжелым сном.
О. Иван сидел в своем кресле — бледный и взволнованный — и смотрел в окно. А в глазах была глубокая порывистая дума.
Колокол бил на колокольне и каждый удар его жгуче касался до души деревенского батюшки...
— Убили... умер… Господи, за что? И такой человек!.. И как это просто выходит... А за что? За меня? За всю родную землю?.. Господи, что тут есть во всем этом, чего я не пойму своей душой! Чует душа моя, что это: и смерть его, и жизнь его — такое прекрасное, прекрасное... Как тайна материнской ласки, как рождение на земли Бога — в пастушьей пещере... Но, что оно — это прекрасное, не обнимает его моя душа... Или здесь эта любовь Христова, которая долго не являлась моим глазам... Или что-нибудь другое? Но, что же, Боже? Открой мне! Томлюсь я, и велико мое томление, и не знаю я, что оно и зачем... и что мне делать?..
На колокольне Филатич плакал старческими слезами и под дрожащими руками звон шел низкий и густой, полный слез...
— По душе звонят... По его душе... Нет, зачем он это сделал?!.. Я жил здесь, как все... И вдруг, — эти смерти других, чужих людей... Эти герои... И он также... Сделали это... и я не могу быть прежним человеком, не могу сидеть... Всколыхнули меня, до звезд подняли... До тоски, до смерти нельзя быть по старому... Как они, надо делать...
...И что это теперь со мною?.. Долг ли чувствую пред ними? Голос ли их говорит во мне?.., И то, и, другое, и еще что то высшее и прекрасное...
Всю ночь звонил по душе древний колокол. Ночью шел снег, под утро ярко прогорала зоря, мороз усиливался, а Филатич стоял и звонил, и звонил... Всю ночь он видел в доме батюшки освещенное окно, там неясно маячилась ему фигура батюшки. Он вспоминал его слова:
— Как по матери, как по отцу звони!
И звонил, как верный страж, как добрый и отзывчивый человек — по другом хорошем человеке.
Еще с вечера приходили к нему деревенские обыватели с желанием узнать: по ком так долго звонить старый Филатич? И Филатич отвечал коротко:
— По генерале Кондратенкове... Что в Порт-Артуре сидел... Убили его...
Крестьяне снимали шапки и крестились, а уходя — недоумевали:
— Что это сделалось с Филатичем? Такой речистый был, а теперь — молчит... И звонит серьезно.
В глубокую полночь просыпались крестьяне и слышали, как на колокольни гудел колокол.
— Все звонит старый Филатич! — говорили они. И уж после утренней зори, когда короткий зимний день слабо светился сквозь щели ставен, звон продолжал отчетливо и величаво разноситься над деревнею.
Крестьяне встали с каким-то безпокойным чувством в душе.
Звон «по душе» прекратился пред самою утренею. Вместо протяжных величавых дрожаний старинной звонкой меди, по селу понеслись частые радостные звуки. Были святки, и народ скоро наполнил маленькую церковь. Никогда еще не служил так о. Иван. Это чувствовали и старики, и молодые, и семья батюшки, и сторож Филатич.
— Огонь в нем был, — говорили после крестьяне.
— Горел он весь... Обыкновенности в нем никакой не было... Будто новый! — добавляли другие.
Кончилась обедня. Посреди церкви был поставлен стол с кутьею. Батюшка переменил ризы: светло-зеленые на белые, пасхальные — и вышел на амвон. В руке его была кадильница, сам он — высокого роста, прямой — стоял бледный. И только в каждой черте лица дрожало нервным напряжением то, что; называли словом - «огонь».
— Братцы, — начал он тихо, — милые, родные братцы!.. Вчера прочитал я, что на войне, в Порт-Артуре, убили нашего генерала Кондратенко — была его фамилия, а звали — Романом... Великий, чудный, не определю я, что это за необыкновенный был человек! И он — убит! Понимаете ли вы, братцы: чудный человек, — и убит? За что? Я думал долго и иного ответа не нашел: за нас он умер. За землю родную, за честь ее, за нашу деревню... За нас он умер! Если мы узнаем, что какой-нибудь человек ради нас; без всякой заслуг с нашей стороны, перенес мучения, — разве не тронется душа наша сильно и глубоко? Разве не встанем мы и не отблагодарим каким-нибудь способом того человека? Разве тронутые его поступком, мы не проникнемся большим вниманием и любовью ко всем окружающим нас людям?
Ей, клянусь, что это так, если жива человеческая душа! Теперь умирают многие в далеком краю, за честь родной земли. Сколько ударов по нашему сердцу! Сколько напоминаний нам: люби родину, люби братьев своих! Люби и умри за них! Просто, без рисовки, умри, как просто ты ешь и пьешь... И в простом этом поступке твоем будет дивное величие: теперь, вот, умер наш Кондратенко, и мы только дерзновенно, как недостойные рабы на Евангельской вечери, можем заглянуть в таинство смерти его! Сколько там нечеловечески-прекрасного, божественного! Его Смерть, как видение неземное... Стоит оно и бьет нашу пошлую житейскую душу на части, и манит к себе, как в жаркой пустыни прохладная местность с лесами и водою.
— И не разберешься теперь, мои милые братцы, сколько чувств лежит на душе. Много их, как песчинок на берегу моря, и выбивают они из прошлой жизни и влекут на новую.
— Братцы! Мои милые, мои дорогре братцы! много согрешил я пред вами. Разве так должен я пасти вас, мое стадо? Ей, не так! Простите меня! Отныне — я другой. Отныне — что мне жена, и дети, и сокровища мира? Я пастырь ваш, и больше ничего не знаю. Моя жена и дети мои! простите меня за эти речи! Ей, клянусь в великом месте семь: не могу, не в силах я устоять. Зовет, зовёт властно, неудержимо, туда на высоту, к Богу, где та любовь и та красота... И чудно мне, что не знал я этого прежде.
— Витязь русский, костьми легший на поле бранном за други своя! Воины русские, на поле брани жизнь свою положившие! Вечная память вам! В Царстве Божием — покой и отдых вам! И глубокая признательность вам за любовь вашу, открывшую нам глаза. Все, что есть лучшего в нашей душе, все это вам, в память вашу, погибшие за нас братья!..
Сквозь большие низкие окна разстилались золотые лучи утреннего солнца. Вся церковь была полна ими, и в светлом сиянии, с курящеюся кадильницею, белый, как Ангел Воскресения, стоял на амвоне о. Иван и говорил необычное слово, и люди, — и крестьяне, и семья батюшки — приникли пред этим словом, ибо чувствовали в нем непонятную силу и мощь: что то новое вставало пред глазами их — великое и прекрасное, и зажигались серые житейские души таинственным неземньм огнем.

Р. П. Кумов

«Отдых христианина». Книжка 2-я. Февраль 1905.
Роман Петрович Кумов (1883-1919) - замечательный русский писатель, постоянный автор православного журнала "Отдых христианина".

Эпилог

Кондратенко Роман Исидорович, родился 12 (25) октября 1857 года в Тифлисе. Русский генерал-лейтенант (произведен в чин посмертно в 1904 году).
В Русско-японскую войну назначен начальником дивизии, позднее руководитель сухопутной обороны Порт-Артура. Погиб 12 (25) декабря 1904 года при вручении наград в результате прямого попадания снаряда в офицерский каземат форта № 2. Через две недели генералы Стессель и Фок сдали Порт-Артур японцам.
На месте гибели генерала Кондратенко японцы установили памятник-обелиск из светло-серого гранита. В 1905 году прах генерал-лейтенанта Кондратенко был перевезен в Санкт-Петербург и торжественно похоронен в Александро-Невской лавре.
Роман Исидорович Кондратенко являлся потомственным военным. Он был десятым ребенком в семье. Окончил военную гимназию в Полоцке и в 1877 Николаевское инженерное училище. Был выпущен прапорщиком и направлен в 1-й Кавказский саперный батальон.
В 1879 Кондратенко поступил в Военно-инженерную Академию, которую блестяще окончил в 1882 году, а через два года был принят сразу в. старший класс Николаевской Академии Генштаба. Талантливый военный инженер, Кондратенко в 1901 дослужился до генерал-майора, в 1903 был назначен командиром 7-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады в Порт-Артуре, которая вскоре была развернута в дивизию.
Во время Русско-японской войны (1904-1905) сумел усовершенствовать обороноспособность крепости. Один из современников отметил: "То, что не было сделано за семь лет, Кондратенко, насколько это было возможно, создал в несколько месяцев".
Пользовавшийся исключительным авторитетом в войсках, за мужество и героизм награжденный высшими офицерскими наградами - орденами Георгия 4-й и 3-й степени, генерал-майор Кондратенко успешно отразил четыре штурма противника. Он был истинной душою обороны Порт-Артура.

Упокой, Господи, убиенного раба Твоего, воина Романа, Тебе послужившего, и в вечных Твоих селениях со Святыми упокой.

Подготовил к печати Александр Рожинцев

_________________
Яко с нами Бог!
Посмотреть профиль Отправить личное сообщение Отправить e-mail
 "Воин Бога живого". Подвигу Русских воинов и свяще 
 Список форумов Миряне » События
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
Часовой пояс: GMT + 4  
Страница 1 из 1  

  
  
 Этот форум закрыт, вы не можете писать новые сообщения и редактировать старые.  Эта тема закрыта, вы не можете писать ответы и редактировать сообщения.  



Про колокола и колокольные звоны Школа Звонарей. Колокола, обучение, звонари Колокол купить в Москве
Нас поддерживают: .